Хрестьянин (ltraditionalist) wrote in holy_matriarchy,
Хрестьянин
ltraditionalist
holy_matriarchy

Category:

Чаша и Клинок (18).

Автор - Риан Айслер.

Главы 6, 7

ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ ВВЕРХ НОГАМИ

«Орестея» — одно из самых известных и часто исполняемых греческих драматических произведений. В ней бог Аполлон заявляет во время суда над Орестом, убившим свою мать: «Дитя родит отнюдь не та, что матерью зовётся. Нет, ей лишь вскормить посев дано. Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод хранит».

«И вот вам правоты моей свидетельство, — продолжает Аполлон. — Отец родит без матери. Пред вами здесь Паллада-дева, Зевса Олимпийца дочь. Она не из чрева тёмного — Кто из богинь подобное дитя родит?»

Афина, которая, согласно древнегреческим верованиям, появилась из головы своего отца, Зевса, присоединяется к словам Аполлона. «Ведь родила не мать меня. Мужеское всё Мне ближе и дороже. Только брак мне чужд. Отцова дочь я, и отцу я предана. И потому жалеть не стану женщину, убившую супруга. В доме муж глава».

Хор Эриний, или Фурий, в ужасе восклицает: «О боги молодые, вы втоптали Закон старинный в грязь». Решающий голос подаёт Афина — и Орест освобождается от кары за убийство своей матери.

orest-presleduet-klitemnestru
Орест преследует Клитемнестру с мечом. Античная керамика. Фрагмент росписи Луканианской краснофигурной вазы, ок. 420-410 гг. до н.э. Несторис из Амикоса. Париж, Лувр.

Убийство матери — не преступление

Почему, спросите вы, кому-то могло понадобиться отрицать самые естественные и могущественные человеческие отношения? Почему такой блестящий автор, как Эсхил, должен писать на эту тему драматическую трилогию? И почему эту трилогию — которая была в те времена не театральной постановкой в привычном нам смысле, а ритуальным действом, обращённым к чувствам и призванным воспитывать подчинение господствующим нормам — показывали всем афинянам, включая даже женщин и рабов, во время значительных празднеств?

Пытаясь ответить на вопрос о нормативной функции «Орестеи», исследователи традиционно видели здесь попытку объяснить с её помощью истоки греческого ареопага (суда). Правосудие в этом суде — новшество по тем временам — должно было вершиться не через родовую месть, а с помощью более беспристрастных правовых механизмов. Однако, как указывает британский социолог Джоан Рокуэлл, такая интерпретация бессмысленна. Она даже не касается главного: почему это судебное дело — первое дело, которое рассматривалось в ареопаге, оказалось убийством матери её собственным сыном? Не ставит она и основного вопроса: каким образом в этом «моральном уроке» в пользу государственного правосудия сын может быть оправдан за преднамеренное хладнокровное убийство матери — да к тому же на таком явно нелепом основании, будто бы он не имеет к ней отношения.

Для того чтобы узнать, какие же нормы в действительности выражает и подтверждает «Орестея», нам придётся взглянуть на трилогию в целом. В первой пьесе, «Агамемнон», царица Клитемнестра мстит за кровь своей дочери. Мы узнаём, что по дороге в Трою её муж Агамемнон хитростью уговаривает её послать к нему их дочь Ифигению якобы с целью выдать её замуж за Ахилла, а на самом деле — чтобы принести её в жертву ради удачного морского похода. Когда Агамемнон, вернувшись с войны, совершает ритуальное омовение, смывая с себя грехи войны, Клитемнестра набрасывает на него накидку и закалывает его. Она ясно даёт понять, что поступает так, движимая не просто личной скорбью и ненавистью, но социальной ролью главы клана, которая должна взять на себя отмщение за пролитую родственную кровь. Она действует согласно нормам матрилинейного общества, где её долг как царицы — восстановить правосудие.

Во второй пьесе, «Хоэфоры», её сын Орест переодетым возвращается в Аргос. Он входит во дворец матери как гость, убивает её нового супруга Эгисфа и, после некоторого колебания, мстя за смерть отца, убивает и мать. Третья пьеса, «Эвмениды», рассказывает о судебном процессе над Орестом в храме Аполлона в Дельфах. Мы узнаём, что эвмениды, как представительницы старого порядка, стоящие на страже справедливости, защитницы общества и вершительницы правосудия, преследовали Ореста. И теперь суд из двенадцати граждан Афин под председательством Афины должен решить исход дела. Но поскольку голоса разделились поровну, решение принадлежит Афине: Орест оправдан, так как не пролил родственной крови.

Таким образом, «Орестея» переносит нас к тем временам, когда происходило «столкновение культур матриархата и патриархата», как об этом говорят X. Д. Ф. Китто и Дж. Томпсон. Или, иными словами, трилогия прослеживает — и подтверждает — переход от норм партнёрства к нормам господства.

Как пишет Рокуэлл, «если в первой пьесе месть Клитемнестры кажется справедливой, то затем её дочь забыта, призрак её растаял, потому что у женщины нет таких прав, на которые она претендует». Ибо «если столь могущественная персона, как Клитемнестра, в ответ на такое злодейство, как убийство дочери, не имеет права отомстить, то какие вообще права есть у женщины»?

То, что случилось с этой «дерзкой» царицей — наглядный урок, долженствующий отбить у женщины охоту даже помыслить о непокорности. Более того, роль Афины в этой нормативной драме, по словам Рокуэлл, — «мастерский ход культурной дипломатии; очень важно, что в момент общественных перемен ведущая фигура побеждённой стороны принимает новую власть».

Когда превосходство мужчин было признано Афиной, прямой преемницей Богини и покровительницей города Афины, переход к мужскому господству должны были принять все афиняне! А наряду с этим — и переход от системы коммунальной или плановой собственности (наследовавшейся по женской линии) к системе частной собственности мужчин на имущество и женщин. Как, пишет Рокуэлл, «если первый процесс нового ареопага признал, что матереубийство не является святотатственным преступлением, потому что не существует материнского родства, какие ещё доводы нужны в пользу патрилинейности?».

Афинянам показали, что в конце концов сдались даже древние фурии. Наступила новая эпоха, на смену старым нормам пришли новые, и ярость фурий уже никого не пугала. Полностью побеждённые, они удаляются в пещеры у подножия Акрополя, так как Паллада «убеждает» их остаться в Афинах, повторив замечательный аргумент о том, что убийство своей матери — это не пролитие родственной крови. Подчинившись, они обращаются к своим старым силам, силам Богини, и обещают служить Афине, охраняя этот город, который чтут «мощный Зевс — всевершитель и Арес» (Арес, конечно, был богом войны).

Как последний след женской власти до-олимпийского периода, фурии всё ещё определяют судьбы мужчин и женщин, отмеряя смертным срок их жизни. «Подобно Кали в индуистской мифологии, — пишет Рокуэлл, — женщина даёт жизнь и смерть». Однако теперь эти последние представительницы женского могущества загнаны под землю как в основном периферийные фигуры в мужском пантеоне новых богов.

Сознание господства и сознание равноправия

«Орестея» была призвана повлиять на людей, изменить их взгляды. Удивительно, что в этом всё ещё была потребность спустя почти тысячелетие после того, как ахейцы захватили Афины в 8 в. до н. э. Хор от имени эвменид коротко формулирует суть трилогии: носительницы «закона старинного» обречены «в чёрные недра земли нынче уйти с позором».

Хотя во времена Эсхила образ мыслей прошлого ещё не был полностью уничтожен, на общественных торжествах уже можно было открыто объявить, что все преступления мужчин против женщин, даже убийство дочери собственным отцом, должны быть прощены. Так основательно изменились взгляды, что можно было утверждать: собственно, матери и дети никак не связаны, родство по материнской линии не имеет никакой опоры в жизни, а вот по отцовской как раз имеет.

В течение двух последних тысячелетий кое-кто из гигантов западной науки, например, Герберт Спенсер, всё ещё «объяснял» мужское господство тем фактом, что женщины — не более чем инкубаторы для мужской спермы. Теперь, когда наука доказала, что ребёнок получает равное число генов от каждого из родителей, теория об отсутствии родственной близости между матерью и ребёнком больше не преподаётся в школах и университетах. Но и сегодня наиболее влиятельные религиозные деятели, а также многие известные учёные всё ещё внушают, что женщины помещены Богом или природой в этот мир прежде всего чтобы обеспечить мужчин детьми — предпочтительно сыновьями.

И сейчас наши дети носят фамилии, говорящие только об их родственной связи с отцом. Более того, миллионы семей на Западе исподволь приучаются к патрилинейности, слушая Библию. Речь даже не об этих бесконечных «такой-то родил такого-то». Просто всякий раз, когда речь заходит о каком-то значительном человеке, он представляется как сын своего отца, и даже народ Израильский (а также всё человечество и сам Спаситель, или Мессия) — дети Бога-Отца.

Носителям сознания, развивавшегося в таком обществе, где родство велось по материнской линии, а женщины как главы кланов и жрицы занимали общественно важное место, патрилинейность и последовательное низведение женщин до положения частной собственности мужчин едва ли показались бы «естественными». А оправдание сына, убившего собственную мать, и вовсе было бы недоступно пониманию — как эвменидам в драме Эсхила. Столь же непостижимым и даже святотатственным показалось бы им то, что высшие силы, управляющие Вселенной, персонифицируются в воинственных, мстительных богах, которые не только прощают людям совершение убийств, грабежей и насилия, но и призывают их совершать во имя справедливости и нравственности.

Так как же это могло случиться? Как могло сознание так перемениться? Интересно, что сейчас, когда мы снова стоим на пороге фундаментального сдвига в нашей культурной эволюции, вопрос о том, как в период крайней неуравновешенности системы распадаются или заменяются другими системами, привлекает внимание учёных. Интереса заслуживают здесь работы Умберто Матураны и Франциске Варелы из Чили и Вильмоша Чаньи и Дьердя Кампиша из Венгрии о самоорганизации живых систем благодаря аутопоэсису (Матурана) или аутогенезису (Чаньи).

Чаньи описывает, как системы формируются и поддерживают себя с помощью процесса, который он назвал репликацией. Будучи в основном самокопирующейся, репликация может наблюдаться на биологическом уровне, где клетки несут репликативную информацию в своём генетическом коде, или на ДНК. Но этот процесс идёт на всех уровнях: молекулярном, биологическом и социальном. Ибо каждая система имеет собственную репликативную информацию, которая формирует, расширяет систему и удерживает её от распада.

Репликация идей, как отмечает Чаньи, необходима сначала на уровне формирования, а затем — поддержания общественных систем. И ясно, что определённый тип репликативной информации, свойственный обществу партнёрства (например, идея равенства) абсолютно не подходит для общества господства. Нормы морали в этих двух типах общественной организации, оказываются полярно противоположными. Таким образом, для того, чтобы на смену социальной организации партнёрства пришла организация господства, опирающегося на силу, необходимо произвести фундаментальные изменения в репликативной информации. Возвращаясь к биологической аналогии — необходим совершенно иной репликативный код. И этот новый код должен отпечататься в сознании каждого мужчины, каждой женщины, каждого ребёнка, пока их представления о действительности не станут полностью соответствовать требованиям общества господства.

На нескольких страницах невозможно описать процесс, который происходил на протяжении тысячелетий и всё продолжается сегодня. Процесс, в котором человеческое мышление — иногда тонко, иногда целенаправленно, а иногда невольно — преобразовывалось в тот новый тип мышления, которого требовал крутой поворот в культурной эволюции. Этот процесс нанёс огромный материальный ущерб, причём продолжалось это и в исторические времена. В Библии читаем, как иудеи, а позже — христиане и мусульмане крушили языческих идолов, сносили храмы, вырубали священные леса. Процесс этот повлёк за собой и тяжелейшие духовные потери, также захватив не только древнейший период. Сжигали не только книги, преследовали и сжигали еретиков — так обращали или уничтожали тех, кто воспринимал действительность не по предписаниям.

Прямо, с помощью личного подавления, или косвенно, с помощью публичных демонстраций силы (например, публичных казней), у людей последовательно отбивали охоту вести себя, думать, поступать не так, как того требовали нормы общества господства. Страх стал частью жизни, пронизывая воспитание детей, школьное обучение, законы. И с помощью этих и других подобных средств определённая репликативная информация, необходимая для установления и поддержания режима господства, распространилась на всю общественную систему.

Tags: Чаша и Клинок
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments