Хрестьянин (ltraditionalist) wrote in holy_matriarchy,
Хрестьянин
ltraditionalist
holy_matriarchy

Categories:

«Растительный» миф индоевропейцев (по М. Л. Серякову).

Образ Матери Сырой Земли следует воспринимать буквально, в том числе и как матери людей. На это недвусмысленно указывают данные некоторых индоевропейских языков: лат. homo — «человек» (этому родственно и готск. — guma), но humus — «почва, земля», лит. zmones — «люди», но zeme — «земля».

Следы некогда существовавшего мифа о рождении человека из Матери Земли и его последующем туда уходе, равно как и обусловленных им семантических параллелей между людьми и земной растительностью, неоднократно встречаются нам как в отечественной, так и в индоевропейской традиции.

Всё это объясняет тот факт, что у многих славянских народов процесс зачатия описывается в терминах земледельческой терминологии: «засеять поле». Этот же «растительный» миф о происхождении человека объясняет и укоренившееся в европейской культуре традиционное изображение Смерти в виде скелета с косой.

Данный образ также предполагает если не отождествление, то по крайней мере аналогию умирающих людей со скашиваемой травой и в который уже раз свидетельствует о существовавшей некогда ассоциации человека с земной растительностью. Данная ассоциация нам встречается уже в древнерусской литературе. Так, повествуя о нашестви татар в 1238 г., Новгородская летопись так описывает их зверства: «Тогда же гнашася оканьнии безбожницы… а все люди съкуще акы траву, за 100 верстъ до Новагорода». Рассказывая об очередном вторжении татар, теперь уже в 1408 г., та же летопись вновь подчёркивает, что на своём пути варвары «все крестианъ съкуще, аки траву». Подобный устойчивый образ в отечественном летописании на протяжении ряда столетий свидетельствует о наличии достаточно глубоких корней у интересующей нас ассоциации.

Данный пример подводит нас к более общему явлению, когда растение ассоциируется с человеком не только в случае его рождения, но и смерти. На Руси часто связывали зелень и с умершими людьми: «Растения, особенно зелень деревьев, травы, цветы считаются также местом обитания невидимых душ, приходящих на землю в поминальные дни троицкого цикла». Одним Восточнославянским регионом данное представление не ограничивалось: «В Болгарии известно поверье, что появляющиеся с “того света” души умерших в период с Великого четверга до Духова дня пребывают на травах, цветах, ветках деревьев… По некоторым восточнославянским свидетельствам, души умерших вселяются в троицкую зелень…». Интересно отметить, что на традиционных словацких деревянных крестах (рис. 6) мы видим не только изображения небесных светил, но и растений.

Традиционные словацкие надгробные кресты (по данным Н.Н. Велецкой)
Рис. 6. Словацкие деревянные кресты

Установленный выше мотив возникновения человеческого рода из земной растительности, в которую он возвращается после смерти, заставляет нас внимательно рассмотреть наиболее распространённый в восточнославянской традиции сюжет, где растения и человек оказываются тесно связанными. Это предание о любви брата и сестры, обычно именуемых в фольклоре Иваном и Марьей, многократно описанное в приуроченных ко дню летнего солнцестояния песнях: «Мысль о кровосмешении повторяется и в купальских песнях. Так, в одной купальской песне рассказывается, что чумак, проездом остановившись в одной корчме, женился на наймичке-шинкарке. Когда в понедельник после свадьбы они пошли спать, —

Стала дiвка постiль слать,

Постiль стеле, хлыстае,

A вiн ei пытае:

“A звiткi мiщанка?”

“По имени Карпянка”.

“A звiткi мiщанин?”

“По имени Карпов сын”.

“Бодай, попы пропали:

Сестру з братом звiнчали!”

“Ходим, сестра, в монастырь,

Нехай нам Бог простит!”

“Монастырь каже: не прiйму,

А Бог каже: не прощу!”

“Ходим, сестра, в темный лiс —

Нехай же нас звiрь пoiст”…

“А лiс каже: не прiйму!

А звiрь каже, выжену!”

“Ходим, сестра, в море,

Потопимся обое!”

“А море каже: не прiйму!

А рыба каже: «выкину!»

“Ходим, сестра, горою

Разсiемсь по полю.

Разсiемось по полю

Шелковою травою.

Будут люди зiлье рвати

Сестру з братом споминати.

Я зацвiту жовтый цвет,

Ты зацветешь синiй цвет.

Буде слава на весь свiт”.

Таково происхождение цветка “Иван-да-Марья”».

В белорусском фольклоре присутствует более древний вариант сюжета, где уже отсутствует указание на сам обряд церковного венчания, о котором говорится в первом варианте:

Коля речки, коля речки

Пасьцила дзеука овечки,

Ды пасучи заснула.

Ехау молойчик — ня чула.

«Уставай, дзеука, досиць спаць,

Ды садзися на коня,

Кладзи ножки у стрымяна».

Едуць поле — другое,

На трецьцее узъежджаюць,

Пытаетца Ясянька:

«Скуль ты родом, Касенька?»

— Я й родом Кракоуна,

А назвиска Войтоувна.

«Скуль ты родом, Ясянька?»

— Во я родом Кракович,

А назвиска — Войтович.

Яше мяне Бог сцярог,

Што з сястрою спаць ня лег.

Пойдзям, сястра, у поля,

Разсеимся обоя:

3 мяне будзиць жоуты цвет,

С цябе будзиць сини цвет;

Будуць дзеуки краски рваць

И брата с сястрою поминаць:

«Гэта тая травица,

Што брацейка с сястрицай».

Миф о превратившихся в растения людях, глубоко укоренённый в русской традиции, в очередной раз всплыл в общественном сознании в страшные времена монголо-татарского ига. Согласно легенде «Откуда гречиха» одну русскую девушку захватчики увели в полон и, хоть её силой взял в жёны татарин, она, сохранив и в неволе верность православию, продолжала молиться и раздавать милостыню нищим. «Умерла та девка, и похоронили её не по нашему обряду христианскому, а по ихнему обычаю поганому, татарскому. Только силен Бог. Схоронили девушку, на полянку насыпали землицы, а на той землице и выросла та девушка праведная. […] Не сама собой выросла-то праведная, а выросла только душа её: пошла по её могилочке гречка, а гречка-то и была душа самой той праведницы. Проходит там сколько время, пришла опять нищая братия к тому дому, где жила полонённая девица… Спросили, где могилка, пошли на могилку, да как глянули: ажно та душа на могилке гречишкой выросла! А гречишки до той поры и на свете не было. […] Смотрят: цвет от гречишки чистый да белый: ровно как душа её была перед Богом чистая да белая! Взяла нищая братия ту гречишку и понесла на свою на Россеюшку. Оттого и пошла по земле гречишка у нас». Об общеславянских истоках данного мифа свидетельствуют как болгарская песня «Лоза и плющ», где девушка и юноша, зарытые в землю за свою любовь собственными родителями, превращаются соответственно в лозу и плющ, соединившись и после смерти, так и аналогичная песня боснийских славян-мусульман «Омер и Мейрима», где юноша после смерти превращается в дуб, а девушка — в сосну.

Следы индоевропейского мифа о происхождении человека из растений, правда на сей раз культурных, мы встречаем и в такой развитой мифологии, как греческая. «Выходя на поверхность, Земля выносила в руках колосья, — констатирует исследовавший земледельческую религию Афин Б.Л. Богаевский, — которые она протягивала человеку иногда в виде ребёнка. На афинском терракотовом рельефе первой половины V века (до н. э. —М.C.) находится удивительно интересное изображение. Глядя на него, мы как бы присутствуем при выражении живого чувства земли афинянина, создавшего глубокий и весьма понятный образ. Между Афиной и Кекропсом, туловище которого оканчивается змеиным хвостом, указывавшим на его рождение из земли, находится женская фигура с распущенными волосами, падающими до плеч. Это Земля, выходящая из своих недр. В руках она держит ребёнка, младенца Эрихтония — ребёнка-колоса, который, пробивая поверхность поля, попадает под покровительство Афины, заботившейся о сохранении влаги на земле. (…) Считая, что Земля сама рожала детей и способствовала их появлению на свет, афиняне почитали её в специальных функциях Детопитательницы, культ которой был известен также и в других местах Греции». Суммируя представления о связи Деметры, другой древнегреческой богини, олицетворявшей земное плодородие, с умершими, Б.Л. Богаевский отмечает: «Человек, после своей смерти, возвращался в лоно земли и, попадая в её почвенный слой, приносил с собой и зародыши новой жизни. Его тело рассыпалось, обращалось вновь в ту же плодородную землю, из которой состоял живой колос — человек».

Следы аналогичных представлений мы видим и у кельтов. Миф о Талиесине начинается с того, что он, служа у волшебницы Керидвены, случайно обрёл дар всеведения. Придя в страшную ярость, волшебница решила его убить, однако мальчик, зная, какая смертельная опасность ему угрожает, бросился бежать. В ходе преследования колдунья и ребёнок неоднократно меняли свои обличья, однако в конце концов мальчик обернулся хлебным зерном, а волшебница — чёрной курицей и склевала его. Однако, проглотив своего врага, Керидвена оказалась им беременна и через девять месяцев родила его на свет. Хоть колдунья и хотела убить младенца, однако, взглянув на него, почувствовала, что не сможет этого сделать. Когда же ребёнок вырос, он стал великим бардом Талиесином и, прозрев все свои предыдущие перевоплощения, поведал о них в знаменитой поэме «Битва деревьев». В ней Талиесин, осознав в себе Первобога, существовавшего от начала творения, прямо утверждал: «Я был многим, прежде чем стал собой». Так, певец был не только прежде воином, животными (быком, оленем, жеребцом и т. д.), предметами, казалось бы, неодушевлённого мира (каплей дождя, лодкой, мечом, струной арфы, морской пеной и т. д.), но и хлебным колосом на вершине холма. Однако не это было исходной формой существования великого певца:

Не был рождён я отцом и матерью;

Вот девять частей, из коих я создан, как при Твореньи:

Из плодов фруктов, из плодов Бога — вначале;

Из первоцветов; цветов, что растут на холмах; из лесных

и древесных цветов;

Из основы земли был я создан;

Из крапивы цветков; и из вод девятой волны.

Сам текст поэмы показывает, что ещё до появления земледелия древний человек выводил своё происхождение из дикорастущих растений.

Приведённые в данной главе примеры показывают, что миф о происхождении человеческого рода из растений или, в качестве варианта, из деревьев был свойственен почти всем индоевропейским народам. Его следы мы отчётливо видим в иранской, германо-скандинавской, римской и кельтской традициях, в несколько худшем виде он сохранился в греческой, славянской и индийской мифологиях. Поскольку данный «растительный» миф о происхождении человека фикисруется почти во всём индоевропейском мире, мы с полным основанием можем отнести время его возникновения как минимум к эпохе общности народов этой языковой семьи. Тот факт, что в данном общеиндоевропейском мифе первая человеская пара, подобно растениям, рождается из лона Матери Земли, свидетельствует о сложении этого мифа в эпоху матриархата. Так как во многих вариантах рассматриваемого мифа люди происходят не от культурных, а от дикорастущих растений либо вовсе от деревьев, это позволяет ещё уточнить время его возникновения, отнеся его к доземледельческой эпохе каменного века.

Очевидно, что, низвергнув с первого места Небесного Охотника, матриархальная религия была вынуждена создать и свой собственный миф о происхождении человечества, отвергающий его звёздное небесное происхождение. Именно таким и стал «растительный» миф индоевропейцев, подчёркивающий родство человека с Землёй, мыслящейся в образе Богини-Матери и порождаемой ею растительностью. Как мы видим, новый миф оказал большое влияние на человеческое сознание, а часть обусловленных им образов мы подсознательно продолжаем использовать до сих пор.

Tags: Мать Земля, мифология
Subscribe

  • "Рогатые" дома матриархата.

    "Популярная среди минангкабау легенда возводит происхождение названия этого четвёртого по численности народа Индонезии к двум словам:…

  • Анахита.

    Автор блога Old Europe culture в своей статье " Анахита?" приводит изображение этого блюда с «танцовщицей» (как некоторые…

  • Африканская таврокатапсия?

    Изображение древнего буйвола на скалах в районе Южного Орана (Алжир). Эпоха неолита. Это изображение напомнило мне о крито-минойских играх с…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments