Хрестьянин (ltraditionalist) wrote in holy_matriarchy,
Хрестьянин
ltraditionalist
holy_matriarchy

Category:

Из "Материнского права" Бахофена (2).

Если принцип отцовства предполагает замкнутость, то принцип материнства — всеобщность, если тот подразумевает ограниченность узким кругом, то этот не ведает границ — как и жизнь самой природы. От порождающего материнства происходит всеобщее братство всех людей, сознание и признание которого угасает по мере формирования отцовского строя. Основанная на отцовском праве семья замыкается в рамках индивидуального организма. Напротив, семья, покоящаяся на материнском праве, носит тот типично всеобщий характер, с которого начинается всякое развитие и который отличает материальную жизнь от более высокой, духовной. Лоно каждой женщины, будучи смертным образом Матери-Земли Деметры, будет дарить сестёр и братьев всем рождённым от другого такого же лона; все живущие в одной стране будут ощущать себя братьями и сёстрами, — и так до тех пор, пока с формированием отцовского строя не распадётся единство массы и прежде неразличимое не будет преодолено принципом разделения. В государствах материнского права эта сторона материнского принципа обрела многостороннее выражение и даже юридически сформулированное признание. На ней покоится тот принцип всеобщей свободы и равенства, который мы нередко обнаруживаем в жизни гинекократических народов и который является её главной чертой. На ней основана филоксения и решительное неприятие всякого рода стесняющих ограничений. Ею же определяется универсальная значимость известных понятий, которые, подобно римскому paricidium [1] лишь позднее сменили свой естественно-всеобщий смысл на индивидуально-ограниченный. Ею, наконец, обусловлено особое почитание чувства родственных уз и той συμπάθεια [2], которая, не зная преград, в равной мере охватывает всех представителей народа. Гинекократические государства особенно прославлялись за отсутствие внутренних раздоров и неприятие всякого разлада. Именно здесь раньше всего вошли в обычай и достигли наибольшего великолепия великие панегирии [3], объединявшие все части народа в радостном чувстве братства и общности. Не менее характерно выделяется здесь и особая наказуемость телесных повреждений, наносимых не только согражданам, но и всякому представителю животного мира, а в таких обычаях, как у римлянок — молить Великую Мать не только о собственных детях, но и о детях сестры, или испрашивать для неё супруга, у персов — всегда молить божество не за себя, а за весь народ в целом, у карийцев — предпочитать συμπάθεια по отношению к родственникам всем остальным добродетелям, — во всём этом такое внутреннее предрасположение материнского принципа находит своё прекраснейшее воплощение в жизненной действительности. Черты мягкой гуманности, зримо проступающие даже в выражениях лиц египетских статуй, пронизывают всю цивилизацию гинекократического мира и накладывают на неё отпечаток, в котором вновь проявляется всё, что только есть благотворного в духе материнства. В свете сатурнической невинности предстаёт перед нами тот давний человеческий род, что, подчинив всё своё бытие закону материнства, даровал потомству важнейшие черты, украшающие собою полотно серебряного века человечества. Сколь понятным становится нам теперь в изображении Гесиода исключительное превознесение матери, её неустанной бережной заботы — и вечное несовершеннолетие её сына, который, возрастая скорее телесно, нежели духовно, радуется покою и изобилию, даруемому земледельческой жизнью, и до самых зрелых лет держится за материнскую руку. Сколь соответствуют эти описания картинам утраченного позднее счастья, центром которых всегда служит господство материнства, сколь точно отвечают они тем αρχαία φύλα γυναικών [4], вместе с которыми с лица земли исчез и всяческий мир. <...>

С точки зрения римского патриархального права появление сабинянок между рядами сражающихся воинов столь же необъяснимо, как и подлинно гинекократическое положение из договора римлян с сабинянами, приводимое Плутархом [5] и, без сомнения, почерпнутое им у Варрона. Если же сопоставить его с вполне схожими сообщениями об аналогичных событиях, имевших место как у древних, так и у ещё живущих народов, стоящих на более низкой ступени культуры, и связать его с основной идеей, на которой покоится материнское право, то оно потеряет всякую загадочность и из сферы поэтического вымысла, куда под влиянием обстоятельств и обычаев нынешнего мира опрометчиво отсылает её наше суждение, вернётся в область исторической действительности, в которой будет утверждать свои права как вполне естественное следствие верховенства, неприкосновенности и религиозной святости материнства. Если в союзе Ганнибала с галлами разрешение спорных вопросов предоставлялось галльским матронам, если в столь многих традициях первобытной мифической древности женщины вершат суд (будь то единолично, или в составе коллегий, порою сами, а порою совместно с мужчинами), подают голос в народных собраниях, останавливают ряды сражающихся дружин, договариваются о мире, определяют его условия, а для блага своей страны порою приносят в жертву своё тело,

самопожертвование

а то и саму жизнь, — если вспомнить всё это, кто посмеет тогда вооружиться аргументом невероятности, противоречия со всеми прочими известными вещами, несовместимости с законами человеческой природы (какими они представляются нам сегодня) или даже обратить сам поэтический блеск, озаряющий эти воспоминания первобытной древности, против их исторического признания? Это значило бы приносить древность в жертву современности, или, говоря словами Симонида, переделывать мир лампой и фитилём [6]; это значило бы бороться против тысячелетий и унижать историю, превращая её в мячик для игры мнений, незрелых плодов воображаемой мудрости, делая её куклой для однодневных идей. <...>

В сущности, гинекократическая эпоха есть поэзия истории. Она становится ею благодаря своей возвышенности, героическому величию и даже благодаря той красоте, до которой в ней вознесена женщина, благодаря поощрению мужества и благородного духа у мужчин, благодаря значению, которое придаёт она женской любви, благодаря дисциплине и целомудрию, которых требует от юноши — союз качеств, который древние видели в том же свете, в каком наша эпоха видит рыцарственную возвышенность германского мира. Как и мы, древние вопрошают: где теперь те жёны, чья безупречная красота, чьё целомудрие и высота помыслов некогда пробуждали любовь даже в бессмертных? Где те героини, чью славу воспел Гесиод, этот поэт гинекократии? Где те народные собрания женщин, с которыми любила водить задушевные беседы Дике? Но где теперь и те герои без страха и упрёка, которые, как ликиец Беллерофонт, соединяли в себе благородное величие с безупречностью жизни, отвагу — с добровольным признанием женской власти? Все воинственные народы, замечает Аристотель, повиновались женщине. Тому же учит нас рассмотрение позднейших эпох: отражение опасностей, поиск всякого рода приключений и служение красоте было всегда добродетелью, неразрывно связанной с несокрушимой полнотой молодости. Поэзией, да, поэзией предстаёт это всё в свете нашего времени. <...>

Существует лишь один могучий рычаг всякой цивилизации — религия. Всякий подъём и всякий упадок человеческого бытия рождается из движения, истоки которого лежат в этой высшей сфере. Без неё не понять ни одной стороны древней жизни, а первобытная эпоха тем более окажется неразрешимой загадкой. Без остатка проникнутые верой, те поколения связывали всякую форму бытия, всякую историческую традицию с фундаментальной идеей культового порядка, видели всякое событие только в религиозном свете и самым решительным образом идентифицировали себя со своими богами. Порукой тому, что гинекократическая культура должна преимущественно носить этот иератический отпечаток, служит внутренняя предрасположенность женской натуры — то глубокое, полное предчувствий осознание божества, которое, сливаясь с чувством любви, наделяет женщину, и особенно мать, религиозной силой, которая была особенно действенна в те варварские времена. Превознесение женщины над мужчиной удивляет нас, прежде всего, потому, что оно противоречит соотношению физической силы полов. Закон природы вручает скипетр власти сильнейшему. Если же он оказался выхвачен более слабой рукой, значит, в игру вступили иные стороны человеческой природы, более глубокие силы заявили о своих правах.

Нам едва ли потребуется помощь древних свидетельств, чтобы понять, какая именно сила, главным образом, одержала эту победу. Благодаря обращённости её духа к сверхъестественному, божественному, ускользающему от законов природы, чудесному, женщина во все времена оказывала величайшее влияние на мужской пол, на культуру и цивилизацию народов. Пифагор начинает своё обращение к жительницам Кротона со слов о преимущественной предрасположенности женщин к ευσέβεια [7] и их особом призвании к попечению о богобоязненности.

Святые

Страбон же, по сообщению Платона, подчёркивает в своём достойном внимания изречении, что женский пол с незапамятных времён распространяет среди мужчин всякого рода δεισιδαιμονία [8], что наряду с верой он держится всяческих предрассудков, питает и укрепляет их. Исторические явления всех времён и народов подтверждают правильность этого наблюдения. Во многих случаях женщины были не только первыми получателями откровения, но и принимали деятельнейшее, нередко воинственное,

Амазонки

а иногда и подкреплённое силой чувственных соблазнов участие в распространении большинства религий. Пророческое служение у женщин древнее, чем у мужчин, а женская душа твёрже в хранении верности, «крепче в вере». И хотя женщина слабее мужчины, она, тем не менее, способна порою вознестись высоко над ним; она консервативнее, особенно в культовой сфере и в том, что касается исполнения ритуалов. Во всём проявляется склонность женщины к постоянному расширению своего религиозного влияния и тот миссионерский пыл, мощным стимулом которого является чувство собственной слабости — и гордость подчинением сильнейшего. Наделённый такими способностями, слабый пол может не только вступить в борьбу с сильным, но и выстоять в ней, одержав победу. Превосходящей физической крепости мужчины женщина противопоставляет могучую силу своей сакральности, принципу насилия — принцип мира, кровавой вражде — принцип примирения, ненависти — любовь. Так она может направить не укрощённый законом варварский нрав первобытной эпохи на пути той более мягкой и дружелюбной цивилизации, в центре которой господствует и владычествует она сама — как носитель высшего принципа, как откровение божественной заповеди. Здесь коренится та волшебная власть женского образа, которая обезоруживает самые дикие страсти, разделяет сражающиеся дружины, делает нерушимым слово женщины, возвещающее закон или божественное откровение, и во всех делах придаёт её воле видимость высшего закона. Почти божественное почитание, воздававшееся царице феаков Арете, и святость её слова уже Евстафий считает поэтическим украшением волшебной сказки, целиком отнесённой им к сфере вымысла. И тем не менее, оно составляет не единичный случай, а скорее, совершенное выражение всецело покоящейся на культовой основе гинекократии со всеми её благотворными плодами и всей красотой, которую она смогла придать народному бытию. Внутренняя связь гинекократии с религиозным характером женщины открывается во множестве отдельных явлений. Об одном из важнейших заставляет нас вспомнить локрийское установление, согласно которому не мальчик, а только девочка могла исполнять культовые отправления фиалефории [9]. Полибий приводит этот обычай среди доказательств эпизефирского материнского права и тем самым признаёт его взаимосвязь с основной идеей гинекократии. Совершаемое локрийцами в качестве умилостивления за кощунство Аякса жертвоприношение девушки подтверждает эту взаимосвязь и одновременно показывает, какому взаимоотношению идей обязано своим возникновением представление о том, что всякая женская жертва угоднее божеству. Дальнейшее исследование этой точки зрения подводит нас к той стороне гинекократии, в которой материнское право одновременно получает и своё глубочайшее обоснование, и своё величайшее значение. Возводимая к прообразу Деметры, земная мать одновременно становится смертной заместительницей теллурической праматери, её жрицей, и как иерофант получает право отправления её мистерий. Все эти явления имеют одну природу и суть не что иное, как различные проявления одной и той же культурной ступени. Религиозный примат рождающей матери приводит к первенству смертной женщины; исключительная связь Деметры с Корой приводит к столь же исключительным отношениям преемства между матерью и дочерью. И, наконец, внутренняя связь мистерий с хтоническими женскими культами ведёт к иерофантической роли матери, религиозная сакрализация которой достигает здесь наибольшей высоты. <...>

мистерия

Однако мистериальное начало составляет подлинную сущность всякой религии, и где бы ни стояла женщина во главе культовой и общественной жизни, она с особым усердием будет нести попечение как раз о её мистериальной стороне. Тому порукой и устройство её натуры, всегда неразрывно соединяющей в себе чувственное со сверхчувственным, и её тесное родство с жизнью природы и материей, чьё вечное умирание сперва порождает у неё потребность в утешительной мысли, а затем через глубокую боль пробуждает в ней и высшую надежду. Но в особенности служит тому залогом закон деметрического материнства, открывающийся женщине в превращениях брошенного в землю семени и через взаимосвязь жизни и смерти представляющий умирание как необходимое условие высшего перерождения, как осуществление έπίκτησις της τελετής [10]. То, что словно само собой вытекает из природы материнства, полностью подтверждается историей. Где бы ни встречали мы гинекократию, её всюду сопровождают мистерии хтонической религии — неважно, связана ли та с именем Деметры или же материнство воплощается в ней в образе иного равнозначного божества. Весьма отчётливо проступает взаимосвязь этих явлений в жизни ликийского и эпизефирского народов — двух племён, чья исключительно устойчивая приверженность материнскому праву находит объяснение именно в богатом развитии мистерий, которые проявляют себя у них в заслуживающих высочайшего внимания и ещё не понятых формах. Совершенно ясен тот вывод, к которому приводит этот исторический факт: коль скоро нельзя отрицать исконный характер материнского права и его связь с более древней культурной ступенью, значит, то же самое должно касаться и мистерий, ибо оба эти явления образуют лишь две различных стороны одной и той же цивилизации и, подобно близнецам, всегда неразрывно связаны между собою.
-------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Лат. parricidium (избранное автором альтернативное написание paricidium продиктовано этимологическими соображениями) — в «индивидуально-ограниченном» смысле: убийство близкого родственника, в «естественно-всеобщем» смысле: убийство любого свободного гражданина. Бахофен подробно рассматривает это понятие в главе XII настоящего труда. — Примеч. перев.

[2] Сопереживание (др.-греч.). — Примеч. перев.

[3] Панегирии, др.-греч. πανηγύρεις — праздничные народные собрания для почитания общего божества. В частности, Геродот употребляет это же слово применительно к египетским религиозным празднествам, совершавшимся при колоссальном стечении народа (История II, 59). Можно полагать, что именно их в первую очередь имеет в виду Бахофен, усматривавший в египетской культуре характерные черты гинекократии. — Примеч. перев.

[4] Древним женским племенам (др.-греч.). — Примеч. перев.

[5] Плутарх, Римские вопросы, 85 — Примеч. перев.

[6] Цитата взята не из Симонида, а из Алкея: θρυαλλίδι και λύχνω τον ούρανόν ομού τι σύμπαντα μεθίσταντας. (Lyra Graeca, I, 66). — Примеч. перев.

[7] Богобоязненности (др.-греч.). — Примеч. перев.

[8] Суеверие (др. -грен.). — Примеч. перев.

[9] Фиалефория — обряд ношения чаши. См. Полибий, Всеобщая история, XV, 5. — Примеч. перев.

[10] Высшее воплощение сакральной мистерии (др.-греч.). — Примеч. перев.
Tags: Бахофен
Subscribe

Posts from This Сommunity “Бахофен” Tag

  • О матриархальном "языке Традиции".

    Хороший текст из паблика " Колодец": "Во французском журнале "Elements" № 93 за 1998 год помещалось досье, посвящённое…

  • О древнегреческом наследии.

    Всем известна поговорка "Волос у женщины долог, да ум короток". Но, как известно, Карл Юнг в XX веке открыл феномен Бессознательного.…

  • Крокозябра Баховена.

    Помнится, я сильно возмущался тем, что Бахофен "материализовал" матриархат и "одухотворял" патриархат (См.: О моих разногласиях…

  • Священная ярость афинских вдов.

    И. Бахофен в своём "Материнском праве" передаёт рассказ Геродота (История, V, 82-88) о вражде эгинцев с афинянами. Афиняне выступили в…

  • Афина Спасительница.

    В продолжение записи Языческие храмы как убежища. Плутарх в жизнеописании Солона (Солон, 12) повествует о конце Килонова мятежа. «Уже с…

  • Сказ про то, как Тесей умертвил "педагога".

    Добольно интересные подробности я обнаружил в "Материнском праве" И. Бахофена, позволяющие интерпретировать легенду о Минотавре в…

  • О жрецах Юстиции.

    "Ульпиан называет учёных правоведов justitiae sacerdotes [ 1], и это выражение в устах родившегося в Тире юриста, безусловно, является не…

  • О механизмах правоприменения в матриархальных обществах.

    В предыдущей записи Протоегиптяне говорилось о «бадарийской культуре» — представители которой обитали в долине Нила недалеко…

  • Женская пятерица vs. мужской седмицы.

    И. Бахофен в своём "Материнском праве" связывает число семь с Аполлоном, Афиной и Орестом в противоположность теллурически-лунарному числу…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments