Хрестьянин (ltraditionalist) wrote in holy_matriarchy,
Хрестьянин
ltraditionalist
holy_matriarchy

Category:

Из "Материнского права" Бахофена (3).

И этот результат представляется вполне достоверным, ибо нельзя отрицать, что из двух названных проявлений гинекократии: гражданского и религиозного — последнее служит основой первого. Культовые представления изначальны, формы общественной жизни являются их следствием и выражением. Из связи Коры с Деметрой произошло преимущество матери перед отцом, дочери перед сыном, а не наоборот — первое было абстрагировано из последнего. Или, чтобы выразить мою мысль ещё более близким к понятиям древних образом: из двух значений материнского κτείς [1] культово-мистериальное является изначальным, преобладающим, а гражданское, правовое — его следствием. Всецело чувственно-натуралистическому восприятию женское sporium [2] представляется в первую очередь воплощением мистерий Деметры как в их низшем, физическом, так и в высшем, сверхъестественном значении, и только в силу этого также и выражением материнского права в его гражданском аспекте, как мы это видели в ликийском мифе о Сарпедоне. Тем самым опровергается новейшее утверждение, будто бы древнее мистериальное начало принадлежит эпохе упадка и позднейшего вырождения эллинизма. В истории имеет место как раз противоположное отношение: материнские мистерии являются древней, а эллинизм — позднейшей ступенью религиозного развития; не первая, а вторая предстаёт перед нами в свете вырождения и религиозного измельчания, приносящего потустороннее в жертву посюстороннему, а мистериальный сумрак высшей надежды — ясности форм. И если прежде мы назвали гинекократическую эпоху поэзией истории, то к этой похвале мы можем присовокупить ещё одну, по сути своей тесно родственную первой: то был также период религиозной углубленности и предчувствия, период ευσέβεια, δεισιδαιμονία, σωφροσύνη, ευνομία [3] — качеств, которые, происходя из одного источника, с удивительным единодушием приписываются древними всем народам материнского права. Кто может отрицать внутреннюю взаимосвязь всех этих явлений? Кто — забыть, что эпоха преимущественно женского господства должна быть причастна и ко всему, что отличает женскую природу от мужской, к той гармонии, которую древние преимущественно характеризуют как γυναικεία [4], к той религии, в которой глубочайшая потребность женской души — любовь — возвышается до осознания своего согласия с основным законом Вселенной, приходя к той интуитивной природной мудрости, которая, заявляя о себе в говорящих именах, таких как Аутоноя, Филоноя, Диноноя [5], — молниеносно и с непогрешимой уверенностью сознания постигает и выносит свой суд, и, наконец, к тому постоянству и консерватизму всего бытия, для которого женщина предназначена самой природой.

юмор

Все эти особенности женского существа воплощаются в своеобразных свойствах гинекократического мира, каждой из них соответствуют характерные исторические черты, каждой отвечают определённые явления, которые лишь теперь выступают в своей подлинной психологической и исторической взаимосвязи. Этому миру враждебно противостоит мир эллинизма. Вместе с приматом материнства неизбежно должны будут уйти в прошлое и его последствия. Развитие принципа отцовства выдвигает на передний план совершенно иную сторону человеческой природы. Совершенно другие жизненные формы, совершенно иные идеи будут связаны с ним. Геродот видит в египетской цивилизации прямую противоположность греческой — по меньшей мере, аттической. В сравнении с последней, первая представляется ему перевёрнутым миром. Если бы отец историографии схожим образом сопоставил два больших периода греческого развития, то при виде их различия у него невольно вырвались бы те же возгласы ошеломления и изумления. Ибо Египет — страна стереотипной гинекократии, вся его культура существенным образом основана на культе материнства, на преимуществе Исиды перед Осирисом,

Исида

и потому оказывается неожиданно созвучной столь многочисленным проявлениям материнского права, которые мы находим в жизни доэллинских племён. Однако история не преминула воспользоваться ещё одним примером, чтобы представить нашему взору противоположность обеих этих цивилизаций во всей её остроте. В самом сердце эллинского мира Пифагор возвращает религию и жизнь к их прежнему основанию и стремится придать бытию новую сакральную силу и найти удовлетворение пробудившейся в человеке глубокой религиозной потребности, вновь возвысив мистерии хтонически-материнских культов. Не в развитии эллинизма, а в борьбе с ним заключена сущность пифагореизма, проникнутого, по примечательному выражению одного из наших источников, дыханием глубочайшей древности. Его истоки восходят по преимуществу не к мудрости греков, а к более древней мудрости Востока, неподвижного африканского и азиатского мира; и равным образом он ищет претвориться в жизнь как раз у тех народов, чья нерушимая верность всему древнему, традиционному, кажется, предлагает ему больше точек соприкосновения — прежде всего, среди племён и в городах Гесперии, которой и поныне словно бы предопределено быть хранительницей тех ступеней религиозной жизни, что были изжиты в иных местах. Если же с этим предпочтением, столь недвусмысленно отдаваемым древнему мировоззрению, напрямую связано и самое решительное признание деметрического примата материнства, и преимущественная направленность на поддержание и развитие мистериального, потустороннего и сверхчувственного в религии и, особенно, вдохновенное превознесение женских жреческих образов, — кто сможет, взирая на это, не разглядеть внутреннего единства этих явлений и их связи с доэллинской цивилизацией? Древний мир поднимается из небытия, жизнь ищет возврата к своим началам. Исчезают широкие временные разрывы и, будто бы вовсе не было смены идей и эпох, поздние поколения смыкаются с первобытными. Единственную аналогию пифагорейским женщинам мы находим в хтонически-материнских мистериях пеласгической религии — из идей эллинского мира невозможно объяснить их появление и направленность их духа. В отрыве от этой культовой основы религиозный характер Феано, «дочери пифагорейской мудрости» [6] предстаёт лишённым взаимосвязей феноменом, мучительной загадкой, от которой тщетно пытались отделаться ссылками на мифологичность истоков пифагореизма. Древние авторы подтверждают отмеченную мной взаимосвязь, ставя в один ряд Феано, Диотиму и Сапфо.

Сапфо 2

Никто ещё не дал ответа на вопрос: в чём состоит причина сходства этих трёх женщин, принадлежавших различным временам и народам? Где же ещё, скажу я на это, нужно ее искать, как не в мистериях материнско-хтонической религии? Религиозное призвание пеласгических женщин явлено в этих трёх женских образах во всём своём богатстве и возвышенности. Сапфо жила в одном из важнейших центров орфической мистериальной религии, Диотима — в аркадском городе Мантинее, особенно знаменитом своей древней культурой и самофракийским культом Деметры. Одна была эолийского, другая — пеласгического племени; иначе говоря, обе они принадлежали народам, которые в религии и в жизни оставались верны основам доэллинской цивилизации. У женщины неизвестного имени, среди народа, не тронутого развитием эллинизма и пользовавшегося славой хранителя стародавних обычаев, один из величайших мудрецов находит такую степень религиозного просветления, которую ему не могла предложить блестящая культура аттического племени. То, что я с самого начала старался выделить как ведущую мысль: взаимосвязь всякого рода женского превосходства с доэллинской культурой и религией, — находит самое блестящее подтверждение именно в тех явлениях, которые, если рассматривать их вне взаимосвязи и лишь поверхностно, с позиций обстоятельств времени, на первый взгляд, красноречивее всего свидетельствуют об обратном. Везде, где только сохраняется или пробуждается к новому расцвету древняя и серьёзная мистериальная религия, там женщина во всём своём прежнем достоинстве и величии вновь выступает из безвестности, на которую осудило её роскошное рабство ионийской жизни, и во всеуслышание возвещает, где следует искать основание древней гинекократии и источник благодеяний, излитых ею на всё бытие народов, чтущих материнское право. Сократ у ног Диотимы, с трудом следящий за вдохновенным полётом её всецело мистического откровения и не стыдящийся признать, сколь необходимо ему учение этой женщины, — где можно найти более возвышенное выражение гинекократии, где отыскать более прекрасное свидетельство глубинного родства пеласгически-материнских мистерий с женской природой, как можно более полно и лирически-женственно раскрыть этическую основу гинекократической цивилизации — любовь, это священное таинство материнства? Восхищение, которым во все времена окружали эту картину, бесконечно увеличится, если мы не просто увидим здесь прекрасное творение могучего духа, но и обнаружим заключённую в нём связь с идеями и практикой культовой жизни, распознаем в нём образ подлинной женской иерофантии. Здесь получает новое подтверждение то, что уже было отмечено выше: поэзия истории выше творений свободной фантазии. Я не хочу далее прослеживать религиозную основу гинекократии — в призвании женщин к инициации она явлена как нельзя более глубоко. Будет ли теперь кто-нибудь ещё спрашивать, почему святость, почему законность, почему все качества, украшающие человека и саму жизнь, называются женскими именами,

Правда, выходящая из колодца

почему посвящение персонифицируется в женском образе Телеты? Этот выбор произведён не произволом или случайностью — скорее в таком восприятии нашла своё языковое выражение правда истории. Зная, что народы материнского права отличаются такими качествами, как эвномия, эвсебия, пайдея, а женщины выступают строгими хранительницами таинства, закона и мира, можем ли мы отрицать согласованность этих исторических фактов с упомянутым языковым явлением? С женщиной связано первое возвышение человеческого рода, первые успехи на пути к цивилизации и упорядоченному бытию и особенно первые начатки религиозного воспитания — одним словом, женщине обязано человечество всяким высшим духовным благом. Раньше, чем в мужчине, просыпается в ней тяга к нравственному улучшению бытия, и в большей мере, чем он, обладает она естественной способностью к достижению этой цели. Делом её рук является вся цивилизация, сменившая первобытное варварство; её даром — жизнь, и все её радости; от неё — первое познание сил природы; от неё — предведение и обещание надежды, побеждающей муку смерти. Рассматриваемая в этом свете, гинекократия предстаёт перед нами как свидетельство прогресса культуры и одновременно как источник и гарантия её благ, как необходимый период воспитания человечества и, в силу этого, как осуществление природного закона, чья власть распространяется не только на каждого индивидуума, но и на целые народы. Таким образом, круг развития моих идей замыкается. Если вначале я подчеркнул независимость материнского права от всякого рода позитивного законодательства, показав тем самым его универсальный характер, то теперь я имею все основания признать его природной истиной в сфере семейного права и в силах довершить его характеристику. Исходящая из рождающего материнства и представленная в его физическом образе, гинекократия целиком подчинена материи и явлениям природной жизни, у которых заимствует законы своего внутреннего и внешнего бытия. Оттого она острее, чем позднейшие поколения, ощущает единство всего живого, гармонию универсума, которой она ещё не переросла, глубже чувствует боль смертного жребия и ту непрочность теллурического бытия, которой женщина и особенно мать посвящает свой плач. С тем большей тоской ищет она высшего утешения и находит его в явлениях природной жизни, вновь связывая его с рождающим лоном, с зачинающей, оберегающей и питающей материнской любовью. Во всём послушная законам физического бытия, она большей частью обращает свой взор к земле, ставит хтонические силы выше уранического света, идентифицирует мужскую силу преимущественно с теллурическими водами и подчиняет Океан — Земле, оплодотворяющую влагу — gremium matris [7]. Будучи всецело материальной, она отдаёт свои заботы и силы улучшению материального бытия, πρακτική αρετή [8]. В земледелии, являвшемся поначалу предметом особого попечения женщины, и в возведении каменных стен, которое у древних было столь тесно связано с хтоническими культами, она достигает совершенства, вызывающего изумление последующих поколений. Ни одна иная эпоха, кроме материнской, не придавала столь исключительного значения внешнему облику и неприкосновенности тела, и не уделяла столь мало внимания внутреннему духовному моменту; ни одна не проводила столь последовательно материнский дуализм и фактически-посессорный принцип в своём законодательстве; ни одна из них в то же время не культивировала с таким пристрастием лирическое воодушевление — это преимущественно женское состояние души, коренящееся в чувстве природы. Одним словом: гинекократическое бытие есть упорядоченный натурализм, закон его мышления материален, его развитие есть развитие по преимуществу физическое; эта культурная ступень столь же необходимым образом связана с материнским правом, как и чужда и непонятна эпохе отцовского примата. <...>

Нельзя не заметить: повсюду гинекократия формировалась, укреплялась и сохранялась в сознательном и настойчивом сопротивлении женщины унизительному для неё гетеризму. Беззащитная перед злоупотреблениями мужчин и, как свидетельствует сохранившееся у Страбона арабское предание, до смерти утомлённая их сладострастием, она прежде и глубже ощущает стремление к упорядоченному состоянию и более чистой культуре, чьему принуждению мужчина, гордо сознающий своё физическое превосходство, поддаётся с большой неохотой. Без учёта этих взаимоотношений никогда не будет понято во всём своём историческом значении одно из характерных свойств гинекократического бытия — строгая дисциплина жизни; не будет по достоинству оценено и то место, которое занимает в истории развития человеческой цивилизации высший закон всякой мистерии — супружеское целомудрие. Деметрическая гинекократия требует для своего понимания более ранних и примитивных состояний, основной закон её жизни — противоположного закона, из борьбы с которым он вырос. Так историчность материнского права становится залогом историчности гетеризма. <...>

Амазонство находится в теснейшей связи с гетеризмом. Оба этих примечательнейших явления женской жизни взаимно обусловливают и объясняют друг друга. Здесь следует в точном соответствии с сохранившимися преданиями сказать несколько слов о том, как именно следует представлять себе их взаимоотношения. Говоря об амазонском облике Омфалы, Клеарх делает общее замечание, что подобная гипертрофия женской силы, где бы мы с нею ни сталкивались, всегда предполагает предшествовавшее унижение женщины и должна объясняться закономерной сменой крайностей. В подтверждение сказанному можно привести также многие из известнейших мифов: о деяниях лемнийских женщин, о Данаидах и даже об убийстве Клитемнестры — повсюду сопротивление женщины вызывает не что иное, как ущемление её прав, и она берёт в свои руки оружие: вначале ради их защиты, а затем — для кровавой мести. В согласии с этим законом, коренящимся в устройстве человеческой и, в особенности, женской природы, гетеризм неизбежно должен вести к амазонству. Униженная мужскими злоупотреблениями, женщина вначале ощущает тоску по обеспеченному положению и чистоте бытия. Чувство испытанного позора и ярость отчаяния воспламеняют её на вооружённое сопротивление и возвышают до того воинственного величия, которое, хотя, вероятно, и выходит за грань женственности, коренится в одном лишь стремлении возвысить последнюю. Из такого понимания вытекают два следствия, причём каждое из них подкреплено свидетельством истории. Прежде всего, амазонство предстаёт как совершенно всеобщее явление. Оно укоренено не в особых физических или исторических условиях какого-то отдельного племени, а, напротив, в обстоятельствах и явлениях человеческого бытия вообще. Его универсальный характер объединяет его с гетеризмом. Одинаковые причины повсюду производят один и тот же эффект. Амазонские явления сплетены с первоистоками всех народов. Их можно проследить от глубин Азии до Запада, от скифского Севера до Западной Африки; по ту сторону океана они не менее многочисленны и не менее достоверны, чем по эту, и даже в не столь далёкие времена их наблюдали там в сопровождении самых кровавых актов мести, направленных против мужской половины человечества. Закономерность человеческой природы в наибольшей мере придаёт типично-всеобщий характер именно самым ранним ступеням развития. Второй факт связан с вышеуказанным первым. Несмотря на своё варварское вырождение, амазонство знаменует собой существенный подъём человеческой цивилизации. Обернувшись на более поздних культурных ступенях регрессом и дегенерацией, оно на начальном этапе способствовало продвижению жизни к более чистым формам и являлось не только необходимым, но и благотворным в своих последствиях переходным периодом человеческого развития. В нём сознание высших прав материнства впервые противостало чувственным притязаниям физической силы, в нём кроется первый зачаток той гинекократии, которая утвердит на власти женщины государственную культуру народов. Именно этому факту история представляет самые поучительные подтверждения. Конечно, не приходится отрицать, что и сама упорядоченная гинекократия также постепенно вырождалась, опускаясь до суровости амазонских нравов. И всё же, как правило, имело место обратное: амазонский строй жизни предшествовал брачной гинекократии и подготавливал последнюю. Именно такое положение дел отражено в ликийском мифе, где Беллерофонт предстаёт одновременно победителем амазонок и основателем материнского права, а тем самым и родоначальником всей цивилизации этой страны. Итак, по сравнению с гетеризмом нельзя отрицать значение амазонства для возвышения женского, а значит, и всего человеческого бытия. Та же самая последовательность ступеней прослеживается и в развитии культа. Хотя амазонство, подобно брачной гинекократии, обнаруживает глубокую связь с луной (в чьём преимуществе перед солнцем можно распознать прототип женского превосходства), оно, вместе с тем, приписывает ночному светилу более мрачную и суровую природу, чем деметрическая гинекократия. Если последняя усматривает в нём образ брачного союза, высшее космическое выражение исключительности супружеских отношений, соединяющих солнце и луну, то амазонке луна в своём одиноком ночном облике представляется суровой девственницей, в своём бегстве от солнца — противницей всякой постоянной связи, в своём насмешливом, вечно изменчивом обличье — вселяющей ужас смертоносной Горгоной, само имя которой стало названием амазонок. Поскольку невозможно отрицать старшинства этих древне-примитивных представлений в сравнении с более чистыми воззрениями деметрической гинекократии, то и отведённое амазонству историческое место можно считать надёжно доказанным. Внутренняя взаимосвязь обоих рассматриваемых нами явлений: культа и жизненных форм — отчётливо проступает во всех традициях, вновь подтверждая значимость закономерного соответствия между религией и жизнью. В новом свете предстают теперь и предпринимавшиеся дружинами воинственных всадниц великие завоевательные походы, историческая основа которых остаётся нерушимой, невзирая на возможную примесь всякого рода беспочвенных измышлений. Цель этих походов состоит, прежде всего, в вооружённом распространении религиозной системы; воодушевление же их участниц восходит к могущественнейшему источнику: силе культовой идеи, соединённой с надеждой вместе с владычеством богини упрочить и собственную власть. Эти завоевания демонстрируют нам культурное значение амазонства в его наиболее мощном проявлении. Судьба государств, возникших в результате женских завоевательных походов, как нельзя лучше способна подтвердить правильность нашего понимания и установить внутреннюю взаимосвязь истории гинекократического мира. Мифические и исторические предания вступают в теснейший союз, дополняя и подтверждая друг друга, позволяя нам увидеть здесь взаимосвязанную последовательность исторических состояний. От войн и походов победоносные дружины воительниц переходят к осёдлой жизни, колонизации, к строительству городов и земледелию. От берегов Нила до побережий Понта, от Средней Азии до Италии рассказы об основании будущих знаменитых городов полнятся именами и деяниями амазонок. Когда законы человеческого развития с необходимостью вызывают этот переход от скитальческой жизни к домашнему поселению, такая перемена в высшей степени соответствует предрасположенности женской натуры и совершается с удвоенной скоростью там, где заявляет о себе влияние последней. Наблюдения над ещё живущими народами не оставляют никакого сомнения в том, что человеческое общество переходит к земледелию, главным образом, стараниями женщины, в то время как мужчина отвергает его гораздо дольше. В многочисленных преданиях древности именно женщины полагают конец скитальческой жизни, сжигая свои корабли, именно женщины чаще всего дают имена городам, или, как в Риме или в Элиде, оказываются тесно связаны с древнейшим географическим разделением страны. Все эти предания порождены одной и той же идеей и потому имеют полное право считаться доказательством всё того же исторического факта: в переходе к осёдлой жизни женский пол выполняет свое естественное предназначение. Возвышение бытия и сама цивилизация зависит в первую очередь от основания и обустройства домашнего очага. Вполне последовательным шагом в том же направлении является и то, что всё громче начинает заявлять о себе тенденция к мирному обустройству жизни, в то время как развитие воинского искусства, составлявшее прежде единственную заботу, в силу всё тех же обстоятельств отступает на задний план. И хотя женщины гинекократических государств никогда до конца не устранялись от упражнений с оружием, должно быть, казавшихся им необходимыми для поддержания своей власти во главе воинствующего народа, а их особое пристрастие к коню и конским украшениям ещё долго может быть отмечено в самых примечательных деталях и даже в особенностях культа, мы всё же видим, что военные действия или становятся прерогативой мужчин или, по меньшей мере, ведутся при их участии. В последнем случае мужчины порою сражаются в пешем строю в сопровождении женской конницы, порою же, наоборот, как в случае с мисийской царицей Гиерой. В то время как изначально господствовавший жизненный уклад всё более отступает на задний план, владычество женщин, тем не менее, ещё долго остаётся незыблемым внутри государства и в кругу семьи. Однако и в этой сфере женская власть неизбежно начинала подвергаться всё большим ограничениям. Теснимая шаг за шагом, гинекократия всё более сужает свои границы. В последовательном ходе этого развития мы видим немалое разнообразие. Порою вначале рушится господство женщин в государственной сфере, порою, напротив, в домашней. В Ликии мы обнаруживаем лишь последнее — о первом до нас не дошло никаких известий, хотя нам известно, что и здесь государственная власть наследовалась в согласии с материнским правом. Напротив, в других местах сохраняется царская власть женщин — безраздельная или разделяемая с мужчинами — в семье же господство материнского права прекращается раньше. Дольше других противостоят духу времени те части древней системы, которые находятся в неразрывной связи с религией: их сохраняет от упадка высшая санкция, лежащая на всём, что касается культа. Впрочем, тому способствовали и другие причины. Если на ликийцах и эпизефирцах сказывалось их изолированное географическое положение, а на Египте и вообще на Африке — природа этих краёв, то в других местах мы обнаруживаем, что защитой женскому царству, в конечном итоге, послужила сама его слабость или поддержка искусственных форм, о чём косвенным образом свидетельствует тот факт, что жанр письма возводится к упражнениям азиатских правительниц, живших в своих дворцах в практическом заточении. Наряду с этим отдельными фрагментами и обломками этой некогда значительно более обширной системы, совершенно особый интерес приобретают известия китайских писателей о женском государстве в Центральной Азии, которое сумело сохранить как государственную, так и гражданскую гинекократию вплоть до VIII века нашего летоисчисления. Во всех характерных чертах они вполне согласуются с сообщениями древних о внутреннем устроении амазонских государств, а в похвалах, воздаваемых ими эвномии [9] и миролюбивой направленности всей жизни народа, — с результатами моих собственных наблюдений. Не насильственное разрушение, повлекшее раннюю гибель множества учреждённых амазонками государств и не пощадившее даже поселений клитов в Италии, а неслышный ход времени и близость могущественных царств лишили нынешний мир возможности собственными глазами наблюдать то общественное состояние, которое для европейского человечества относится к самым смутным воспоминаниям древности и должно по сей день считаться забытым фрагментом всемирной истории. В такой сфере исследований, которая (как лежащая перед нами), подобна бескрайнему полю, усыпанному древними руинами, единственный способ достичь какой-либо ясности нередко заключается в том, чтобы использовать сообщения, относящиеся к далеко отстоящим друг от друга народам и временам. Лишь приняв в расчёт все доступные нам указания, мы можем надеяться привести в должный порядок дошедшие до нас фрагменты предания. Разные формы и проявления материнского примата у народов древнего мира ныне предстают перед нами как различные стадии большого исторического процесса, который, начавшись в незапамятную эпоху, может быть прослежен вплоть до весьма поздних времён, а у народов африканского мира ещё и сейчас находится в процессе развития. Исходя из деметрически-упорядоченного материнского права, мы достигли понимания таких явлений древней жизни женщин, как гетеризм и амазонство. Теперь, рассмотрев эти низшие стадии бытия, мы можем понять и истинное значение его высших ступеней, определив подлинное место, которое занимает в развитии человечества победа отцовского права над гинекократией.
--------------------------------------------------------------------------------------
[1] Женский детородный орган (др.-греч.). — Примеч. перев.

[2] Sic! в немецком издании. Spurium -то же самое, что κτείς. — Примеч. перев.

[3] Благочестия, набожности, целомудрия, законопослушания (др.-греч.). — Примеч. перев.

[4] Женская (др.-греч.). — Примеч. перев.

[5] «Познающая себя», «Любящая знание», «Крепкая разумом». — Примеч. перев.

[6] Лукиан, Две любви, 30. — Примеч. перев.

[7] Материнскому лону (лат.). — Примеч. перев.

[8] Практической добродетели (др.-греч.). — Примеч. перев.

[9] От др.-греч. ευνομία — «благозаконие». — Примеч. перев.
Tags: Бахофен, амазонки
Subscribe

Posts from This Сommunity “Бахофен” Tag

  • О матриархальном "языке Традиции".

    Хороший текст из паблика " Колодец": "Во французском журнале "Elements" № 93 за 1998 год помещалось досье, посвящённое…

  • О древнегреческом наследии.

    Всем известна поговорка "Волос у женщины долог, да ум короток". Но, как известно, Карл Юнг в XX веке открыл феномен Бессознательного.…

  • Крокозябра Баховена.

    Помнится, я сильно возмущался тем, что Бахофен "материализовал" матриархат и "одухотворял" патриархат (См.: О моих разногласиях…

  • Священная ярость афинских вдов.

    И. Бахофен в своём "Материнском праве" передаёт рассказ Геродота (История, V, 82-88) о вражде эгинцев с афинянами. Афиняне выступили в…

  • Афина Спасительница.

    В продолжение записи Языческие храмы как убежища. Плутарх в жизнеописании Солона (Солон, 12) повествует о конце Килонова мятежа. «Уже с…

  • Сказ про то, как Тесей умертвил "педагога".

    Добольно интересные подробности я обнаружил в "Материнском праве" И. Бахофена, позволяющие интерпретировать легенду о Минотавре в…

  • О жрецах Юстиции.

    "Ульпиан называет учёных правоведов justitiae sacerdotes [ 1], и это выражение в устах родившегося в Тире юриста, безусловно, является не…

  • О механизмах правоприменения в матриархальных обществах.

    В предыдущей записи Протоегиптяне говорилось о «бадарийской культуре» — представители которой обитали в долине Нила недалеко…

  • Женская пятерица vs. мужской седмицы.

    И. Бахофен в своём "Материнском праве" связывает число семь с Аполлоном, Афиной и Орестом в противоположность теллурически-лунарному числу…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments