Хрестьянин (ltraditionalist) wrote in holy_matriarchy,
Хрестьянин
ltraditionalist
holy_matriarchy

Categories:

Пережитки группового брака и матриархата в древней и ранне-средневековой Средней Азии (2).

(Из книги С. П. Толстова ДРЕВНИЙ ХОРЕЗМ. Опыт историко-археологического исследования. ИЗДАНИЕ МГУ МОСКВА—1948). Источник.

4. Yavananis.

Среди изображённых на гандхарских рельефах персонажей обращают на себя внимание фигуры вооружённых женщин. Это, как отмечает А. Грюнведель, женская лейбгвардия индийских царей кушанского и послекушанского времени, «которых хорошо знают античные историки и которые в индийской литературе известны как yavananis — «гречанки», т. е. девушки из стран с господством греков»298.

Гвардия девушек-лучниц, носящая столь характерное имя, институт, несомненно, введённый индогреческими царями II — I вв. до н. э. и вместе с тем вполне чуждый самим грекам, может быть объяснён генетически лишь если мы признаем, что в странах, откуда пришли в Индию сподвижники Деметрия, Эвкратида, Менандра и Гелиокла, этот институт имел широкое распространение и глубокие местные корни.

Этнографический материал даёт нам ряд примеров женского войска и специально женской гвардии царей, неизменно сочетающейся с господством матриархального рода и сильными элементами гинекократии.

Классическим примером является Дагомея XVI — XIX вв., могущественные цари которой были окружены пятитысячным корпусом женской гвардии, участницы которой носили титул «жен царя» и которая являлась наиболее преданной и боеспособной частью дагомейских войск. Наряду с этим, в Дагомее господствовали материнская филиация и своеобразная форма матриархальной большой семьи.

Дагомея — лишь одно из серии матриархальных государств Африки. Матриархат выступает как господствующая форма семейно-брачных отношений в государстве Ашанти, царь которого до XIX века носил титул «нане» — «мать матерей»299 и рядом с которым находилась женщина-соправительница, сестра, тетка или жена царя.

Гинекократический характер имело государство Лунда, высшая власть в котором была сосредоточена в руках «лукокеши», незамужней сестры царя, занимавшего подчиненное положение военачальника.

Женщина-соправительница, мать царя, играла огромную роль в политической жизни «государств вагумов» — Уганды и особенно Униоро.

Факт переноса греками из Средней Азии в Индию института гвардии амазонок представляет в этой связи исключительный интерес, сигнализируя о правомерности предположения, что на создавшей его почве он сочетался с мощными пластами матриархата и гинекократических учреждений.

Действительно, представление о патриархате, как о вполне господствующей форме семейного уклада как «арийских» земледельцев-пастухов, так и «туранских» кочевников, почерпнутое в основном из нормативных указаний иранских и индийских священных книг и юридических руководств, с другой — из поздних этнографических данных, мало вяжется со сведениями, которые дают нам объективные наблюдатели, древние путешественники, не заинтересованные в том или ином направлении развития описываемого народа и с интересом отмечавшие непривычные для восприятия выходца из более передовых стран архаические явления быта. [326]

Свидетельство китайских хроник говорит нам о поражающем китайского наблюдателя высоком положении женщины в домусульманской Средней Азии.

В Ши-цзи Сы-ма-цяня в описании Давани (Фергана) и областей, расположенных к западу от неё, мы читаем: «Уважают женщин. Что скажет женщина, мужчина не смеет не выполнить300». То же повторяет Цянь-Хань-шу301.

Армянский автор Псево Бардесан сообщает о кушанах: «жёны кушанцев не имеют никакого страха перед мужьями своими, ибо кушанцы жён своих считают высшими себя»302.

Для несколько более позднего времени ярким свидетельством самостоятельного и относительно очень высокого положения женщины является знаменитая переписка между согдийской девушкой из Дунь-хуанской колонии и её матерью в Самарканде, свидетельствующая о том, что согдийские женщины — представительницы высших слоёв общества, не только были грамотны, но и вели самостоятельные торговые операции наравне с мужчинами303.

Элементы гинекократии сохраняются в Согдиане вплоть до арабского завоевания. Напомню царицу «Хатун», правившую Бухарой, по Нершахи, в течение 15 лет после смерти Бухар-худата (Бидуна) и на правление которой падает начало завоевания Бухары арабами. «Говорили, — пишет Нершахи, — что в её время не было человека мудрее её; она мудро управляла, и подданные ее были ей преданы»304.

Что это не было исключительным явлением, видно из того, что, по свидетельству того же Нершахи, во время восстания Муканны, «правительницей селения Норшах была женщина» (напомню, что это был один из основных центров восстания, героически выдержавший длительную осаду и, в конечном счёте, взятом арабами штурмом. Правительница была при этом зверски убита: «Джабраиль приказал разрубить женщину надвое»)305.

С ещё большей резкостью высокое положение женщин выступает у кочевников; несомненно в этом нужно искать источник сказаний об амазонках.

Геродотовы массагеты возглавляются «царицей» Томирис306. Северо-западные соседи массагетов и, видимо, их родичи, савроматы Нижнего Поволжья, рассматриваются скифской традицией как результат союза скифских юношей с амазонками. «С того времени женщины савроматов ведут нынешний образ жизни: вместе с мужьями и без них ездят верхом на охоту и на войну и одеваются так же, как и мужья их... Относительно брака соблюдается у них следующее правило: ни одна девущка не выходит замуж, прежде чем не убьёт врага» (Геродот, IV, 116-117).

Народ исседонов — восточная отрасль массагетов — «считается справедливейшим, женщины у него пользуются одинаковым положением с мужчинами»307.

Во главе союза юечжийских (resp. массагетских) племён в период завоевания Бактрии (II в. до н. э.) стоит женщина-царь308. Гинекократия соединяется у юечжи с пережитками матрилинейной филиации309.

В сакаравакском государстве, основанном, как мы видели, выходцами из хорезмийских степей в Сеистане (Сакастан), в парфянское время, следовательно, примерно одновременно с жизнью исследуемой нами выше Джанбас-калы, сын сестры царя был его обычным наследником и соправителем310, т. е. наследование строго следовало матриархальным нормам.

В передаваемой Ктесием версии похода Кира на скифов во главе скифского (resp. массагетского) войска выступает «царица» Спаретра с войском из 300000 мужчин и 200 000 женщин311.

Ктесий же сохранил нам прекрасную эпическую повесть о скифской царице Зарине, мужественной воительнице и правительнице, строительнице городов, правившей в своей столице Роксонаке и ведшей упорную борьбу против мидийских завоевателей, лично участвуя в битвах.

Об участии женщин саков в бою сообщает Климент Александрийский. По Эллану, сакские девушки выходят замуж лишь после того, как жених победит их в поединке.

Матриархально-гинекократические установления сохраняются у кочевников Средней Азии и в значительно более позднее время.

Посетивший в 575 году приаральские степи византийский посол Валентин пересёк владения Аккагас — «имя женщины, которая управляла этой частью скифов»312.

Потомки массагетов-юечжи и «скифов» Аккагас — туркмены огузы еще в XVII веке сохраняли воспоминание о «семи девушках, бывших беками огузова племени»313.

И. И. Железнов передаёт любопытное [327] предание уральских казаков о столкновении атамана Харко, легендарного сподвижника Степана Разина, на низовьях Явка с «ордой», которой «повелевала девка, воин-девка. У этой девки и гвардия была из девок. В старину такие оказии были не в диковину»314.

Этот рассказ мог проникнуть в казачий фольклор из преданий кочевников Северного Прикаспия, территории, очень недалёкой от области гинекократических «скифов» VI века н. э. и туркмен XVII столетия.

Античный цикл преданий об амазонках связан с территорией Северного Кавказа, Задонских степей, т. е. с территорией, географически близкой с ареной деятельности «девки-воина» Железнова, а этнографически — с сармато-аланскими и массагетскими кочевниками западной Средней Азии.

Таким образом мощный пласт гинекократических учреждений выступает в истории среднеазиатских и части восточноевропейских кочевников V в. до н. э. — VI в. н. э. и позднее, правда, уже в виде фольклорного мотива, доживающего до наших дней.

Существует ходячий предрассудок, навеянный неправильно понятыми библейскими преданиями, что кочевое хозяйство неотделимо от патриархального общественного уклада. Наш материал показывает, что это далеко не так. Но и не один наш материал. Я напомню этнографические данные о бытовом укладе тангутско-тибетских как осёдлых, так и кочевых племён, исторические связи которых с исследуемыми нами среднеазиатскими племенами несомненны.

Полиандрия, т. е. несколько деформированный групповой брак, сочетается у тибетцев с отсутствием сложившегося патриархального рода, пережитками матрилокальности брака и матрилинейной филиации, прекрасно выявленными в исследовании Н. Мацокина.

Б. Барадийн описывает для лавранских тангутов форму брака, связанную с побегом жениха навсегда из дома родителей в дом невесты. Ахмадшах говорит о том, что в Малом Тибете, «согласно обычаю страны», муж переходит в дом жены. Иезуит Дезидери и Орацио делла Пенна в XVIII в., а Сарат-Чандра-дас в начале XX в. единогласно свидетельствуют о тибетском обычае, согласно которому муж проводит первое время после брака в доме жены. Шмидт указывает на обычай возвращения жены в дом её родителей для родов. Наконец, в языке тибетцев существует даже специальный термин для зятя, живущего в семье жены.

Авункулат, т. е. особые права и обязанности дяди с материнской стороны по отношению к племянникам, отражён в тибетской пословице, приводимой Сарат-Чандра-дасом: «дядя с материнской стороны - владелец половины племянницы или племянника, так же как половина материи платья приходится на рукава»315.

Согласные свидетельства Рокгиля, Бако, Пржевальского, Барадийна, Цыбикова, Лэндона, Дезидери и др. говорят об исключительно высоком положении женщины в семье316.

«В этой стране жёны — главные хозяйки дома; они управляют больше чем мужья, которые обыкновенно живут в большой зависимости и уважении к ним», — говорит Дезидери317. «Жена должна заведывать всем хозяйством, как исключительно ей принадлежащим, а муж в своём распоряжении имеет лишь своего коня и ружьё, кинжал и пику, с которым он может итти на разбой», — говорит Барадийн о тангутах318.

Характерно, что женщина рассматривается как существо неприкосновенное во время войн, которые ведутся одними мужчинами319.

Древний Тибет был, как и кочевые племена Средней Азии, гинекратичен. Китайские хроники Бэй-ши и Суй-ши рассказывают нам о «женском царстве» Нюй-го, локализуемом в юго-западном Тибете.

Во главе государства по этим сведениям стояли две правительницы: «царица» и «малая царица». Мужья цариц не вмешивались в управление государственными делами. Мужчины занимались только военным делом. Царский двор состоял из нескольких сот женщин. Характерно при этом, что обе хроники (Суй-шу по существу повторяет текст Бэй-ши) подчёркивает то, что в этом царстве «женщины низко думают о мужчинах, но вообще не ревнивы» — деталь, видимо, свидетельствующая о сохранности брачно-групповых отношений320.

Особый интерес представляет современный тибетский род — «гжюд». Обладая целым рядом характерных признаков рода — общность имени, представление об общем происхождении, обязанность кровомщения за родича, тибетский род не имеет основного признака родовой организации — экзогамии. Даже у лучше других сохранивших «гжюд» кочевников-тибетцев докпа брак регулируется индивидуальными [328] запретами, причём запрещается брак между родственниками первых трёх (по Гренару четырёх) степеней. Брак внутри рода широко практикуется. Брачные запреты билатеральны. Однако то, что «гжюд» исторически восходит к экзогамному роду, выступает в обычае, согласно которому глава рода обязательно должен брать жену за его пределами321.

Чрезвычайно близкую к этому форму родовой организации мы находим в Средней Азии у современных туркмен, потомков юечжи-массагетов и гинекократических «скифов» VI века. Туркменский род не экзогамен322. Брак внутри рода по меньшей мере столь же обычен, как и вне рода. Брачные запреты индивидуальны, касаются лишь ближайших родственников, и билатеральны323. Вместе с тем все остальные функции рода у туркмен в недавнем прошлом налицо: общее название, генеалогическая общность, общее владение землёй и водой, кровная месть, родовые вожди, общая тамга для скота, пережитки общинного владения скотом324.

Традиционность отсутствия экзогамии у туркмен показывает поздний вариант легенды о Огуз-хане, передаваемый Абульгази. Огуз женился на двух дочерях брата своего отца325. Факт невозможный ни при матрилинеальной, ни при патрилинеальной экзогамии.

Патриархальный уклад туркменской семьи, патрилинеальность наследования и патрилокальность брака сосуществуют с существенными пережитками матриархального брака.

Так, за несколько дней перед свадьбой юрту, которую отец жениха сооружает для сына, везут в аул невесты и ставят близ её юрты. В привезённой юрте невеста с девушками своего рода проводит последние два дня перед свадьбой. Во время свадебного шествия эту юрту перевозят обратно в аул жениха и во время свадьбы невеста сидит в ней за занавеской325.

У туркмен-йомудов немедленно после свадьбы жена возвращается в дом своего отца и живёт там. Муж имеет право видеться с ней только тайно, условным знаком вызывая её ночью из юрты. Лишь после того как жена забеременеет, она переезжает окончательно в дом мужа327.

Характерную форму билатеральной экзогамии при патрилинеальном наследовании мы встречаем у кафиров Гиндукуша.

По Робертсону, кафир не имеет права брать жену из своего рода ( = род отца), из рода своей матери и из рода матери своего отца328.

Всё вышеизложенное заставляет нас притти к выводу, что как неэкзогамный род туркмен, тибетцев (как и арабов)329, так и билатерально-экзогамный род кафиров (как и динка) являются формами организации, закосневшей на одной из стадий перехода от материнского рода к так до конца и несложившемуся патриархальному роду.

Как у туркмен, так и у тибетцев и у арабов об этом говорит нам сопоставление фактов их социально-политической истории с датами изменения форм линеальности наследования и исчезновения гинекократии — патриархальный род не успел сложиться, так как параллельно с разложением чрезвычайно стойких форм матриархального рода шёл быстрый процесс разложения первобытнообщинного строя и сложения классов и примитивных форм государства.

Что такое явление вовсе не представляет чего-то экстраординарного, мы видим из факта переживания классического матриархального рода у многих народов Африки и Ю. Азии, очень далеко зашедших по линии формирования классов, а иногда и достигших стадии государства. Я имею в виду малайское население Менангкабау, древнейшего государства Суматры, возникновение которого относится к раннему Средневековью, в то время как среди основного населения его территории до сих пор господствует матриархальный род, матрилокальный и даже ещё более архаический дислокальный брак, причём матриархат проявляется не только в сфере брачных отношений, но и в экономике (матриархальные домовые общины «кумпулан-рума»)330.

Я имею в виду упоминавшихся уже выше наиров, являвшихся военной кастой [329] малабарских государств и целиком сохранивших групповой брак на матриархальной основе. Я имею в виду хасииев северозападного Индокитая, сохранивших дуальную организацию и матриархальный род наряду с резкой классовой дифференциацией, рабством, наследственными кастами и строем мелких государств с деспотической властью царя331.

Я имею в виду упомянутое выше население западно-африканских негрских государств типа Ашанти и Дагоме, где даже несколько гипертрофированное рабство и деспотический монархический строй сочетались с материнским родом, матриархальной домовой общиной и с сильными элементами гинекократии.

И, наконец, особенно близким к нашему материалу и особенно ярко подчеркивающим неправильность уравнения: кочевое скотоводство = патриархат, является матриархальный род кочевников Сахары — туарегов. Их общественный строй характеризуется резким классовым и даже кастовым расслоением, сильным развитием рабства, являющегося основой хозяйства туарегской аристократии, большой ролью даннических отношений. Все это позволяет говорить об их обществе, как о развитой военно-рабовладельческой демократии. И всё это сочетается с устойчивой материнско-родовой организацией: матрилинеальностыо наследования, элементами матрилокальности брака, исключительно высоким положением женщины. Любопытный курьёз, показывающий всю противоречивость туарегской общественной организации: женщины туарегов почти сплошь грамотны (туарегский язык имеет свою письменность на основе собственного алфавита), в то время как грамотность среди мужчин — явление сравнительно редкое.

Я думаю, что всё вышеизложенное, вместе с неоспоримым фактом переживания многочисленных матриархальных институтов вплоть до стадии сложения государства у весьма многих других народов (Египет, малоазийские государства, Элам, многие государства Индии, древние германцы Тацита, кельты и др.), позволяет поставить, не претендуя, конечно, разрешить в рамках нашего исследования, преследующего специальные цели, — вопрос о том, насколько патриархальный род является вообще обязательным в качестве длительно существующей последней стадии родового строя? Не является ли переход к классовому обществу непосредственно со ступени материнского рода вообще более типичной и закономерной формой процесса разрушения первобытно-общинного строя? Не является ли вообще патриархальный род формой, в которой последнюю стадию родового строя проходят варварские народы, близкой и удалённой периферии больших античных и восточных цивилизаций, соседство и экономические и культурные взаимоотношения с которыми, форсировав техническое и отчасти экономическое развитие этих народов, всё же не создали предпосылок для перехода на ступень классового общества? Географическое распределение патриархального рода (Южная и часть Восточной Африки, часть малайских и индокитайских народов, большинство тюрко-монгольских кочевых народов, большая часть народов Сибири, народы Северного Кавказа и горно-грузинские племена, наконец, некоторые группы южных славян) как будто говорит в пользу этого. И, пожалуй, понятными в свете этой гипотезы станут и регистрируемые современными этнографами факты наличия патриархальных форм рода у части австралийских и американско-индейских племен, стоящих на резко различных ступенях развития, и, наоборот, существование матриархата у одних и патриархата у других соседних и стоящих на близком уровне развития племен332. Длящиеся в течение многих десятилетий, а то и веков, взаимоотношения с передовыми цивилизациями, и, особенно, с европейскими колонизаторами, могли здесь сыграть роковую роль, преждевременно взорвав архаическую матриархальную организацию и тем самым дав возможность полностью выявиться тенденциям развития патриархата без одновременного перехода к классовому обществу, снимающего эту тенденцию.

Напомню, что Энгельс тесно связывает возникновение патриархата с первым значительным общественным разделением труда [330] (отделение скотоводов от прочих варваров) и с первым разделением общества на классы (рабовладельцев и рабов). Больше того, в этой связи патриархат выступает у Энгельса как следствие разделения труда и классового расслоения333. Естественно предположить, что в тех случаях, когда процессы экономического развития общества шли особенно быстро, приводя к быстрому завершению создания предпосылок перехода от рабства патриархального к «восточному» и античному и от родоплеменного строя к государству (а так именно было с древнейшими рабовладельческими обществами, базировавшимися на интенсивном ирригационном земледелии, и с значительной частью кочевых народов, принимавших непосредственное участие в том первом великом разделении труда между кочевниками и земледельцами, которое лежит у истоков древневосточных государств) патриархальные тенденции развития семьи и рода не успели полностью реализоваться и сохранившиеся в рамках классового строя очень значительные пласты первобытнообщинного уклада, являйсь наиболее застойным, консервативным элементом древневосточного рабовладельческого общества, сохранили матриархальные формы.

Оставим, однако, эту тему, заслуживающую, безусловно, специального и не малого исследования, и возвратимся к нашему материалу.

Мы видим, что как у кочевой, так и осёдлой части населения Средней Азии, на рубеже новой эры и в течение первых веков нашего летоисчисления разнообразные элементы материнско-родового уклада были чрезвычайно сильны, и вряд ли есть серьёзные основания для утверждения, что у какого-либо из народов Средней Азии этой эпохи имела место сколько-нибудь сложившаяся патриархально-родовая организация.

В этой связи да позволено будет нам вновь вернуться к покинутой нами в первом из наших этюдов Авесте и вспомнить ту форму брака, которую зороастрийская религия считает наиболее благочестивой. Я имею в виду кровосмесительный брак между родными братом и сестрой.

Уже в Авесте мы находим характеристику этой формы брака как высшей, ставящей супругов в особое привилегированное положение. Так, в ритуале очищения после соприкосновения с трупом, фаргард VIII, 36 — 37, Вендидада рекомендует для омовения мочу таких супругов наравне со священной коровьей мочей. В Висперед III, 232, мужчина, женившийся на своей сестре, фигурирует в качестве представителя зороастрийского благочестия, рядом с людьми, знающими священные слова, и со жрецами областей. Пехлевийская литература постоянно подчёркивает особую зороастрийскую ортодоксальность этой формы брака334.

Он являлся широко распространённым как в Иране, так и в Средней Азии уже в ахеменидское время и сохранял своё значение вплоть до арабского завоевания, а в зороастрийской среде и позднее.

При этом, как правило, наши сведения относятся в первую очередь к аристократической среде, особенно к царским фамилиям. Смысл этого типа брака на материале истории царских династий Средиземноморья был раскрыт Фрэзером. Брак между братом и сестрой, являвшийся постоянным в царских семьях, является, по мнению этого автора, результатом стремления царей закрепить престол за своими сыновьями при господствующей матрилинеальной филиации335. Эта форма выступает, таким образом, на смену той форме наследования царской власти, которая была столь же типична для древнего Средиземноморья Европы и при которой престол переходил в соответствии с законами матернитета не к сыну царя, а к его племяннику — сыну его сестры336.

Переходный матриархально-патриархальный характер кровосмесительного зороастрийского брака отмечают и Герцфельд и Кис337. По их мнению, здесь «два обычая взаимно компенсировались. Собственный сын мужчины становился наследником как сын его сестры». Однако Герцфельд и Кис иначе, чем Фрезер, освещают причины возникновения этой формы, видя здесь не стадиальное явление перехода от матриархата к патриархату, а результат скрещения между двумя формами наследования — «арийским», «импортированным», мужским и туземным, женским наследованием.

Трактовка эта, в свете как исследований Фрэзера, показавшего универсальность матриархального наследования в прошлом индоевропейских народов, так и в свете наших, приведённых выше, материалов явно несостоятельна, ибо единственным аргументом в пользу гипотезы Герцфельда — Киса является то, что такой институт... «не мог быть введён арийцами». Эта тенденция рисовать «арийцев» как «исконно патриархальный» народ, который «не мог» иметь матриархальных учреждений338, и [331] объяснять таковые у заведомых «арийцев» лишь результатом смешения с инорасовыми элементами, базируется на чисто априорных основаниях и резко противоречит тому бесспорному факту, что у всех без исключения индоевропейских народов существование матриархальных учреждений в прошлом, часто совсем не очень давнем, прочно и окончательно доказано.

Таким образом кровосмесительный брак домусульманской Средней Азии вместе с другими фактами показывает нам, что вплоть до времени ислама, патриархально-родовые отношения там не сложились и слагающийся уже в рамках примитивно-рабовладельческого общества патриархально-семейный уклад аристократии вынужден был приноравливаться к материнско-родовым нормам наследования.

Подводя итоги нашего исследования, мы можем констатировать, что в рассказе о «последователях Муканны» сохранился комплекс крайне архаических брачных и связанных с браком религиозных обычаев, свидетельствующих о том, что ходячее представление о господстве в домусульманской и ранне мусульманской Средней Азии как у кочевых, так и у оседлых племен сложившейся патриархальной семьи является совершенно несоответствующим действительности.

Напротив, матриархальные традиции и брачно групповые отношения были широко распространены, и сам факт неизменного их появления в качестве составного элемента оппозиционных официальному маздеизму, а впоследствии исламу, сект типа маздакитов, последователей Муканны и, наконец, карматов, является достаточно интересным и симптоматичным.

Tags: Средняя Азия, амазонки, пережитки матриархата
Subscribe

  • Крито-минойский бестиарий.

    Тиринское кольцо (The Tiryns signet ring) - самое большое из известных микенских колец, изготовленное между 1 500 и 1 400 гг. до н.э. На нём…

  • Крито-минойские голуби.

    О голубках богини Анат уже говорилось в нашем сообществе. Птицы вообще, и голуби в частности, указывают на религию божественного…

  • Расписная миниатюра.

    "Минойская женщина", Хронос миниатюрес, 75 мм. Роспись - краски "Звезда", художественные акриловые краски. Минойская или…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments